?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Начинаем неделю скромно, но со вкусом. Очередная статья из "Искусства", про творчество удивительного армянского графика, чьи работы цепляют, даже если взглянешь мельком. Характер, эмоции, точность воплощения физического движения, композиционные находки - он прекрасен. Читаем, развиваемся. Жаждем узнать больше об истории Армении.

"Графика Григора Ханджяна
М. Ерзнкян

Творчество народного художника Армянской ССР, известного живописца, графика, иллюстратора Григора Сепуховича Ханджяна покоряет и широтой творческого диапазона и глубоким проникновением в человеческие характеры. Это сказывается в точности и психологической насыщенности создаваемых им образов, с удивительной непринужденностью проявляется в его живописных полотнах и графических листах, знакомящих зрителя с бытом, жизнью и историческими событиями армянского народа.

Строгая целенаправленность и монолитность образного решения особенно отличает графику Ханджяна. В этой области он работает много и плодотворно. Именно в графике, как в станковой, так и в книжной, проявляются основные качества его творчества — драматизм и эмоциональная заостренность изображаемого. При этом Григор Ханджян виртуозно использует выразительность черно-белых сопоставлений, оставаясь до конца верным самому характеру языка графики. Все эти качества обнаружились уже в одной из первых фундаментальных работ художника — иллюстрациях и оформлении исторического романа X. Абовяна «Раны Армении (Скорбь патриота)», выполненных Ханджяном в 1959 году.

Уже суперобложка книги являет собой как бы вступление к основной теме: горестное, безысходное положение народа. В фигуре коленопреклоненной женщины, которая, как подрубленное дерево, рушится к подножию хачкара (крест-камня), словно в нем, единственном, ища защиту, раскрывается драматический характер романа. Не случайно образ скорбящей женщины встречается, кроме суперобложки, дважды в акварельных иллюстрациях к самому тексту. Это — мать, посылающая проклятия угнетателям, скорбя над бездыханным телом дочери, и старая женщина, на которую вот-вот обрушится сабля жестокого стражника. Так, в трех возрастных ипостасях проходящего сквозь весь цикл иллюстраций женского образа художник стремится как бы олицетворить исстрадавшуюся под иноземным игом Армению. Да, образ скорбящей женщины-матери безусловно символичен и, звуча в унисон с литературным текстом, настолько обобщен, что выходит за пределы чистой иллюстрации.

Г. Ханджян. Суперобложка книги X. Абовяна «Раны. Армении (Скорбь патриота)». Тушь, акварель. 1958.

Есть еще один символический образ в романе — это народный мститель Агаси, участник событий русско-персидской войны начала прошлого века, завершившейся присоединением Армении к России в 1828 году. Выходец из народа, Агаси посвятил себе борьбе за лучшее будущее. Он сражался, не щадя сил, трагически погиб и навсегда остался в памяти народа, став его совестью, его неукротитой волей к борьбе за свободу. Таким — неукротимым и непобедимым — возникает он на страницах романа и таким предстает он в иллюстрациях Ханджяна. Вот почему, иллюстрируя одну из наиболее трагичных сцен романа — Агаси,— художник, с истинным драматизмом изображая прощальный плач армянских матерей и траурную скорбь народа, вместе с солдатами русской армии провожающего в последний путь своего героя, заставляет всю композицию звучать торжественно-эпически. И у зрителя, смотрящего на этот рисунок, не возникает чувства безысходности. Ведь бессмертна душа народная.

Именно народ — главное действующее лицо романа. В массовых сценах, запечатленных в иллюстрациях, отразилось глубокое знание художником людских характеров. И в поведении и быте народа, соответственно роману, художник акцентирует три основных психологических момента: покорность, бунт, победа. Необходимость изобразить многоликую народную массу привела художника к оригинальному приему «монтажного» построения иллюстраций. В наиболее драматические моменты повествования: в сценах насильственного угона народа из Еревана, братания с русской армией, похорон Агаси — композиция рисунков строится диптихом. Встречный разворот двух страниц объ¬единяется единой картиной. Это позволяет читателю в процессе чтения книги остро ощутить внутреннее движение сопровождающих текст рисунков.

Этот найденный самим художником удивительный по динамизму «кинематографический» стиль изображения получил свое блистательное продолжение и воплощение в ставших уже классическими иллюстрациях к поэме П. Севака «Несмолкающая колокольня», созданных Ханджяном спустя семь лет — в 1966 году.

В центре поэмы — трагическая судьба знаменитого композитора Согомона Согомоняна, вошедшего в историю армянской и мировой культуры под именем Комитаса. Шаг за шагом, вслед за поэтом прослеживает иллюстратор жизненный путь музыканта, и перед глазами читателя параллельно с поэтическим текстом проходят девять изобразительных новелл.

Г. Ханджян. Похищение Такуи. Иллюстрация к роману X. Абовяна «Раны Армении (Скорбь патриота)». Тушь, акварель. 1958.

Вот самозабвенно поет в покоях католикоса пришедший из Турции в Эчмиадзин, чтобы учиться в Духовной семинарии, мальчик — сирота Согомон. Отцы святой церкви, седобородые старцы, внимают его пению, каждый думая о своем. Строгость обстановки, черные одежды, высокие спинки кресел — все здесь дышит давно устоявшимся покоем...

Вот праздник «Джан-Гюлюм» (Веснянки) — прекрасен сон композитора: девушки ведут хороводы, поют, гадают и кружат вокруг молодого вартапета. С трепетом припал Комитас к дереву и слушает голос весны, прикрыв глаза, чтобы подольше сохранить в памяти поэтические грезы...

Томление весны сменяют лирические мелодии народных песен. Тихо поют женщины, а на соседней странице изображен прислушивающийся к их пению Комитас, который делает отметки в записной книжке. А вот усталый пахарь погоняет быков, вытирая пот с лица. И снова рядом композитор. Его присутствие так же естественно, как земля, небо — вся природа.

Но в следующей иллюстрации сухие, аккуратно выстриженные деревья обрубленными ветками тянутся к серому неприветливому небу — Комитас в Берлине, и чужда сердцу армянского музыканта окутавшая его здесь атмосфера.

И лишь вернувшись на родину, Комитас словно бы вновь оживает. Он присутствует на свадьбе, и при неверном свете дрожащего пламени свеч ему, благоговейно притихшему, невеста с женихом, гости и музыканты кажутся таинственной сказкой детства: композитор опять со своим народом. А вот апофеоз Комитаса. Он дирижирует, весь отдавшись мощным перекатам многоголосного хора,— он весь в музы¬ке. Нервный трепет длинных пальцев, прикрытые глаза пе¬редают вдохновенный порыв, которому покоряется зал...

Читатель переворачивает несколько листов и... Что это? По диагонали страницы, босой, неверным шагом ступает Комитас... Повсюду художником изображены тела убитых. Такой предстает в иллюстрации Ханджяна трагедия 1915 года, когда тысячи армян пали от рук военных властей Османской империи. Свидетелем этого зверства был композитор. И не только свидетелем — жертвой: в завершающем книгу диптихе он предстает уже душевнобольным, отрешенно забившимся в угол комнаты и робко следящим за зловещими тенями-видениями, ползущими по стенам,— плодами его больного воображения... Тут же на полу валяются изорванные страницы нотных записей и не нужная уже никому свирель...

Так девять диптихов, каждый из которых представляет собой  самостоятельную  изобразительную новеллу, складываются в единую песнь о великом музыканте. Из массы блистательных поэтических строк художник выбирает те, которыe более всего обладают зримой силой и заключают в себе сердцевину поэмы, ее лейтмотив — безраздельность судеб народа и его великого сына. Это то, что объединяет произведения X. Абовяна и П. Севака. Оба писателя до глубины души сопричастны к тому, о чем пишут, и сами составляют частички той массы народной, которая и творит саму жизнь. Из ее недр вышел народный мститель Агаси, из ее же недр вышел и композитор Комитас. Один с оружием в руках, другой музыкой своей утверждали и защищали право на жизнь и обыкновенную человеческую радость. Эту общность духа произведений великих армянских писателей закрепил своими замечательными иллюстрациями Ханджян.

Г. Ханджян. Ванюшка и Соколов. Иллюстрация к рассказу М. Шолохова «Судьба человека». Уголь. 1965.

Творческое усвоение художником литературного текста привело к тому, что он, иллюстрируя книгу, становится ее соавтором. Иллюстрации Ханджяна свидетельствуют, что возможности графики в создании книги многообразны. Особенно ясно это становится при взгляде на рисунки к поэме П. Севака. Господство черных силуэтов на белом фоне — в одних, переливы светотени — в других создают тот эмоциональный настрой, который в процессе прочтения служит максимальному раскрытию образов. В результате этого рождается книга, произведение, в котором вступает в гармоническое единство словесный и графический образ — мысль писателя с мыслью художника.

Интерес к человеку, к миру его переживаний делает Ханджяна истинным гуманистом. Этот гуманизм нашел свое выражение не только в обращении к иллюстрированию романа Абовяна и поэмы Севака, быть может, наиболее монументальных произведений армянской литературы, но и в создании самостоятельного станкового графического триптиха «Из истории моего народа» (1970), включившего в себя листы «1915 год», «1920 год», «1970 год». Причем в первом из этих произведений нашла свое отражение тема трагедии геноцида армянского народа, поднятая художником в иллюстрациях к «Несмолкающей колокольне», и раскрыта она посредством символики женского образа, который найден был художником в работах к роману «Раны Армении».

Отправляясь от трагических событий, связанных с историей армянского народа, художник выходит к общечеловеческой теме борьбы. И боль, которой полнится душа его, гнев, которым кипит его сердце, он выразил в рисунках к короткому, но объемному по своей сути и смыслу рассказу М. Шолохова «Судьба человека».

Строя свое изобразительное повествование на своеобразных контрастах, Ханджян в первой из иллюстраций показывает безмятежность и радость предвоенного быта, передавая это чувство через образ Иринки, искрящейся любовью и уверенной в нерушимости своего счастья.

Г. Ханджян. Фламенго в Севилье. Из серии «Испания». Жженая кость. 1970.

Но уже во второй иллюстрации читатель видит почерневшего от страданий главного героя рассказа — Соколова, несущего, прижимая к груди, чудом завоеванную у фашистов буханку. Большие плоскости черного, с несколькими белыми вкраплинами создают ощущение мрака, которым, кажется, пропитан даже воздух. И пленный герой всей фигурой своей словно бы пробивается сквозь темноту ночи и проволочные заграждения.

Но вот рисунок встречи двух осиротевших людей — Ванюшки и Соколова,— и чернота рассеивается... Выражение лица «отца», его огрубевшие руки, нежно обхватившие мальчика, и фигурка Ванюшки, худенькая, вся прильнувшая к Соколову, передают неповторимое состояние человеческой души, неожиданно нашедшей в огромном море страданий островок счастья.

Последняя иллюстрация к «Судьбе человека» по-своему символична: идут по дороге двое — большой и маленький,— идут неведомо куда, но идут по своей, освобожденной старшим земле. И звучит властный призыв к жизни: да, горе не забыто, но оно может и должно быть побеждено.

Не удивительно, что он вплотную подошел к теме международного рабочего движения как жизнеутверждающей силы в борьбе за гуманизм.

С подлинной гражданственностью звучит его серия публицистических листов «И это всё в наше время» (1972— 1973). Тема, пронизывающая ее насквозь,— бесправное положение народов колониальных и зависимых стран, борьба людей с гнетом капитала и фашистским террором.

Вот сидят за проволочным заграждением обездоленные люди, похожие на призраки. Вот висят вниз головой жертвы войны. Вот заключенные за решетку борцы за свободу. Вот варвары жестоко попирают народ. С потрясающей силой передает безвольную дремотность, оцепенение тех, кто попал в паутину соблазнов западного мира, лист «Наркомания». Эти работы несут в себе гнев против насилия и тирании. Призывом к борьбе звучит лист «Протест», где изображены похороны героя. Борцы хоронят своего товарища по оружию, преисполненные гнева против убийц. Суровы их лица, плотно сжаты кулаки, скульптурно вылеплены их головы. Этот лист звучит призывом к объединению усилий людей против мракобесия и фашизма.

В этой серии художник не связан ни с конкретным литературным текстом, ни с впечатлениями от определенной страны. В ней получило силу образного выражения все пережитое и перечувствованное в предыдущих работах. Ханджян в своих произведениях давно перешел границу сугубо национальной принадлежности армянскому советскому искусству. Его графика многогранна и утверждает идеалы гуманизма взволнованно и вдохновенно.

Г. Ханджян. Собор Гауди в Барселоне. Из серии «Испания». Жженая кость. 1970.

В этой связи нельзя не упомянуть серий графических листов, рожденных впечатлениями от поездок во Францию, Италию, Испанию и другие зарубежные страны. Особенно захватывает строгим аскетизмом образов людей и природы серия листов, посвященных Испании (1970). Сложна жизнь на этой земле. Даже вечерняя серенада, посвященная возлюбленной, замирает в лабиринтах мрачных средневековых улиц, между глухими стенами домов с решетчатыми окнами.

Выжженная солнцем земля и суровые лица испанских крестьян, одетых в черное. Силуэты черного на белом — это уже образ, обобщающий характер страны. Ничего лишнего — сухая земля и суровые лица...

Но и в этом молчаливом царстве загадочных теней, суровых взглядов, выжженной солнцем земли вдруг, как натянутая струна, затрепетала прелестная испанка в цыганском танце фламенго. Вся ее гордая осанка, гладкая прическа с тяжелым узлом волос и характерными завитками у висков, кастаньеты в порхающих руках — все подчинено самозабвенной музыке танца.

Эволюция образов, создаваемых художником, продолжается, меняются одежды, быт, танцы... Остается неизменным лишь одно — герои его, будь то крестьянский парень Агаси или композитор Комитас, русский солдат Соколов или прелестная испанка, несут в себе черты той всепобеждающей силы, утверждающей достоинство человека, несмотря на все страдания, которые он перенес.

Эта мысль красной нитью проходит через всю графику художника, она получила дальнейшее свое развитие и в завершенном в 1975 году иллюстрационном цикле Ханджяна к небольшой поэме Г. Эмина «Танец сасунцев», земляков героя армянского эпоса Давида Сасунского.

Основная мысль, пронизывающая поэму,— призыв к человеческой памяти, которая должна быть хранительницей событий исторической борьбы и веры в торжество справедливости. Подобно видениям, вновь появляются в рисунках Ханджяна страшные картины геноцида: распятая мать, убитая у очага женщина и девочка, в ужасе закрывшая ручонками лицо. Но контрастом к этим картинам прошлого предстают образы возрожденного народа: молодая мать, баюкающая ребенка, народ, борющийся с оружием в руках.

Цветовой строй иллюстраций способствует еще большему эмоциональному воздействию на читателя. Если черное крыло смерти витает над страшными видениями прошлого, то настоящее звучит в красно-белых сполохах одежд сасунцев, уже одним этим сочетанием создавая мажорное настроение счастливого бытия древнего народа.



Г. Ханд    Разворот книги Г. Эмина «Танец сасунцев». Масло. 1975.
Г. Ханджян. Иллюстрация к книге Г. Эмина «Танец сасунцев». Масло. 1975.
Г. Ханджян. 1915 год. Левая часть триптиха «Из истории моего народа». Линогравюра. 1970.


Да, немало испытавший армянский народ приобрел свой очаг, зажил мирной жизнью, и загремели барабаны, зазвучали призывные звуки зурны. И танцуют сасунцы, в мужественных, четких ритмах выражая свою неистребимую, буйную жажду жизни, свое неуемное стремление к свету, добру и борьбе за счастье...

Так, сквозь страдания, невзгоды и горе герой Григора Ханджяна идет к Радости".

Предыдущие статьи

Comments

( 1 comment — Leave a comment )
(Deleted comment)
natpopova
Sep. 3rd, 2010 06:43 am (UTC)
настолько понравилась статья? :)
( 1 comment — Leave a comment )